Я совершенно не умела играть в куклы. Ну что с ними делать? Разве что раздеть, одеть или, на худой конец, оторвать руки-ноги, чтобы посмотреть, что там внутри. Но внутри обнаруживалась лишь пустота или вата. То ли дело машинки! Их можно было с упоением катать по полу, возить за собой на верёвочке, наполнять кузова песком и прокладывать ими настоящие дороги в песочнице.
Ещё можно было громко «бибикать» и рычать, изображая мотор. Но я была девчонкой, и машинок мне принципиально не покупали. Тогда я шла на хитрость: привязывала верёвку кукле прямо на шею и волокла её за собой, словно грузовик. Прохожие приходили в ужас от такого варварства и корили меня на все лады. Неудивительно, что моя кукла всегда была самой грязной и растрёпанной в округе. Я же в это время страшно завидовала мальчишкам.
Детских книжек у нас почему-то не водилось. Зато у папы была самая настоящая библиотека. Иногда я тайком брала какой-нибудь увесистый том и долго перелистывала страницы в поисках картинок. Но их попадалось до обидного мало, и все они были какими-то скучными и неинтересными.
Однажды, когда мне не было и пяти лет, а сестрёнке — и того меньше, решили мы с Надей пускать с балкона самолётики. Делать их мы совсем не умели, поэтому просто взяли папину газету, разорвали на части и выпустили на волю. Газетные лоскутки, подхваченные ветром, улетали очень далеко, забавно кувыркаясь в воздухе. Нам это так понравилось, что мы буквально вопили от восторга! Но газета быстро закончилась, а веселье было в самом разгаре.
Тогда я подбежала к полкам и вытащила самую толстую папину книгу. Мы уселись на балконе и принялись с усердием выдирать страницы, швыряя их вниз. Конечно, мы понимали, что поступаем нехорошо, и, чтобы нас не застукали, старались лишний раз не высовываться. Вскоре и этот том подошёл к концу. Чтобы не бегать по сто раз, мы захватили столько книг, сколько смогли унести, и продолжили свой вандализм. Я наивно надеялась, что папа и не заметит, как его библиотека слегка поубавилась.
Вскоре мы разделились: Надя послушно подтаскивала новые кипы, а я рвала и метала их с балкона. Это продолжалось довольно долго, мы даже притомились от такого усердия. И вдруг снизу донёсся чей-то зычный, громовой голос...
— Та-а-к, кто же это там безобразничает, а? — прогремел зычный голос снизу.
И другой, пониже, басом подхватил:
— Да это, по-моему, из квартиры Рятовых летит!
Поняв, что нас обнаружили, мы рискнули глянуть вниз. Перед нами предстала ужасающая картина: вся дорога перед домом и даже прилегающий скверик были сплошь завалены толстым слоем рваной бумаги, которую ветер лениво перекатывал с места на место. Внизу собралась плотная толпа, с превеликим интересом разглядывающая виновниц торжества. А посреди дороги, словно полководец с метлой наперевес, стояла дворничиха и грозила нам кулаком:
— Вот я щас поднимусь, вот я доберусь до вас! Отцу с матерью всё выложу, уж они с вас шкуру-то спустят!
Веселье как отрезало. Мучимые раскаянием и в ужасе перед расправой, мы бросились к тёте Лиде и молча залезли под её кровать. Сидели там тихо, не шевелясь, до самого прихода отца. Под кроватью было тесно и пыльно, но мы ни за какие коврижки не собирались покидать убежище. А тётя Лида ещё и подзуживала:
— Вот отец придёт, всыплет вам по первое число! Это ж надо — всю улицу бумагой завалить. А книги-то, книги зачем погубили? Сейчас дворничиха придёт, выдаст вам по метле — будете целую неделю свой мусор выметать. А не то и по башке этой метлой треснет, чтоб в другой раз неповадно было!
Вскоре вернулась мама, звала нас, но мы наотрез отказались выходить. Только когда пришёл отец и твёрдо пообещал нас не бить, мы с рёвом вылезли на свет. Долго он с нами говорил — я уж и не помню дословно о чём, — но с тех пор я всегда обращалась с книгами бережно и своим детям никогда не позволяла портить страницы.