Есть приходилось левой рукой. К тому же под гипсом всё страшно зудело, а почесаться было невозможно. Иногда я не выдерживала и пыталась сорвать этот чёртов панцирь, но меня ругали и забинтовывали руку заново.
На соседних койках лежали девочки, у многих из горла торчали железные трубочки. Говорить они толком не могли — только хрипели и шипели. После каждой еды они вынимали эти трубки и промывали под краном. Зрелище, надо сказать, было не для слабонервных.
Единственное, что мне по-настоящему нравилось, — это градусник. Его совали мне под мышку чуть ли не по десять раз на дню. Стеклянный, холодный, он напоминал заманчивую сосульку. Украдкой я всегда старалась его лизнуть. Ах, как же мне хотелось похрустеть этой «сосулечкой»! Однажды я не выдержала искушения и откусила кончик.
На зубах противно заскрипело битое стекло. Я поспешно выплюнула осколки на пол, а из градусника весело выкатилась ртуть. Испугавшись нагоняя, я принялась ловить её руками, надеясь запихнуть обратно. Не тут-то было! Ртуть рассыпалась на мириады шариков и провалилась в щели деревянного пола. Кое-что мне удалось собрать бумажкой и вытряхнуть в окно, а остатки разбитого прибора я засунула обратно под мышку и притворилась спящей.
Пришла медсестра, вытащила градусник и охнула, порезавшись об острый край стекла. Я посмотрела на неё самым невинным в мире взглядом. Она принялась громко ругаться, но я стояла на своём: мол, уснула, он сам выпал и разбился. В тот же день навестить меня пришёл папа. Ему я честно призналась, что нечаянно кокнула прибор, и уже на следующее утро он принёс в отделение новенький градусник.
Моим главным развлечением стала железная кровать на панцирной сетке. На её пружинах я могла скакать часами, взмывая высоко в воздух. Удерживать равновесие с одной загипсованной рукой было той ещё задачей — до сих пор удивляюсь, как я не сломала вторую. Постель после таких акробатических этюдов неизменно оказывалась на полу, за что мне регулярно влетало от врачей и нянечек. Ещё я честно пыталась развеселить своих притихших соседок, затевая «войнушку» подушками, но те юмора не понимали и вместо весёлого боя попросту на меня ябедничали. И меня снова ругали.
Вскоре контрольный рентген показал, что кость срослась неправильно. Меня назначили на операцию. Я… страшно обрадовалась! Ведь мне ещё ни разу в жизни не делали ничего подобного. Я сияла от удовольствия, когда меня уложили на каталку и, как в настоящей коляске, повезли в огромном лифте на другой этаж. Операционная встретила меня ослепительным светом. Рядом на соседней тележке лежал мальчишка и истошно вопил от ужаса. Врачи хором стыдили его и вовсю расхваливали меня: мол, посмотрите, девчонка, а ни капельки не боится! Какой же героиней я себе тогда казалась!
Того мальчишку взяли первым, и вскоре его вопли стихли. Когда в операционную вкатили меня, я увидела жутковатую картину: врач прижигал ему горло каким-то инструментом. Мне стало не по себе, но поразило другое — мальчик молчал как рыба. Я удивилась: надо же, когда ему ничего не делали, он ревел за сотню ослов, а сейчас, когда любой бы орал на всю Вселенную, — ни звука. Видно, всё-таки он был смелее меня, зря врачи меня так расхваливали.
Меня переложили на стол, руку густо смазали йодом, в глаза ударил слепящий свет. Те самые две толстые врачихи, что только что расточали комплименты и казались милейшими созданиями, вдруг грузно навалились на мою бедную руку и принялись её ломать. Никогда в жизни я не испытывала такой адской боли! Я взвыла, как раненый зверь, отчаянно пытаясь вырваться, а тётки всё ломали и ломали... Наконец, завершив своё чёрное дело, они принялись меня успокаивать. На руку снова наложили ненавистный гипс и отправили меня в палату.
После операции стало ещё хуже. Меня заперли в одиночке — видимо, опасаясь за душевное спокойствие остальных пациентов. Но больше всего изводила жажда. Пить категорически запрещали, лишь изредка смачивая водой мои пересохшие губы. Стакан на тумбочке стал центром моего мироздания, пределом всех мечтаний. Поскольку я уже прослыла злостной нарушительницей режима, около меня почти круглосуточно дежурили нянечки. Но по ночам я всё же ухитрялась обмануть бдительность охраны, срывала повязку и добиралась до заветной воды. Я пила с неистовым наслаждением, захлёбываясь и обливаясь, осушая стакан до самого дна.
Помню, как-то нагрянула большая делегация врачей. Самый главный доктор строго спросил, как я себя чувствую и какой у меня был «стул». Я прекрасно понимала, о чём речь, но признаться, что под кроватью стоит полнёхонький горшок этого самого «стула», постеснялась. Ужасно боялась, что они поднимут крышку, увидят всё ЭТО, и я сгорю от стыда. Поэтому, не моргнув глазом, заявила, что у меня целую неделю ничего не было. Главврач озадаченно покачал головой, и комиссия удалилась. Вечером нянечка, вынося горшки, обнаружила пропажу и долго ворчала: мол, её целый час пытали, а она, негодница, наврала с три короба. Я только плечами пожала — забыла, дескать.
На следующий день медсестра принесла пузырёк с узким горлышком и велела сдать анализ мочи. Я долго соображала: как же мне попасть в такую крошечную дырочку? Будь я мальчишкой, справилась бы в пять минут, но у меня-то подходящего «шланга» не было! И всё же я решилась. Поставила пузырёк на пол и принялась целиться. Увы, в посудину попало совсем чуть-чуть, зато на полу разлилось целое море. Испугавшись нахлобучки и не найдя под рукой никакой тряпки, я схватила подушку и принялась усердно вытирать лужу, пока никто не вошёл.
Медсестра потом удивлялась: почему анализа «на донышке»? Я пробормотала, что больше не получилось. Но главная беда была впереди: моя подушка наотрез отказывалась сохнуть. От неё исходил ужасающий аромат, природу которого нянечка никак не могла разгадать. Тайна раскрылась лишь при смене белья. Ох и влетело же мне тогда! Ну а что я могла ответить?
Долго я ещё томилась в этих стенах. Но наконец контрольный рентген подтвердил: кость срослась идеально, я здорова! Как же я была счастлива покинуть эту противную больницу. Впрочем, думаю, весь персонал отделения, включая несчастных пациенток с трубками, радовался моему освобождению ничуть не меньше.