Я подошла, отряхнула ветки от грязи и торжественно воткнула её в сугроб. На меня накатило вдохновение: я принялась украшать дерево снежками, вылепливая то «конфетку», то «шарик». Рядом даже соорудила крошечного снеговика и зайчонка.
Я и не заметила, как из магазина вышел какой-то дядька. Моё творчество ему почему-то пришлось не по нраву. Он рявкнул:
— Эй, ты! А ну оставь в покое палку и выметайся с газона к чёртовой матери!
Душу захлестнула жгучая, незаслуженная обида, но я и виду не подала. Зафутболив в разные стороны и снеговика, и зайца, я выдернула елку, воткнула её в снег макушкой вниз и отрезала:
— Сам проваливай, козёл вонючий!
Для верности я высунула язык на полметра, оттянула уши, строя страшные рожи, а напоследок приставила все десять пальцев к носу, соорудив длинный «нос». Мужик просто оторопел от такой неслыханной дерзости, но быстро пришёл в себя:
— Ну, погоди, сопля, я тебе сейчас ноги-то переломаю! — и бросился ко мне.
Я перепугалась до смерти и рванула наутёк. Обидчик бежал намного быстрее. Когда он уже готов был схватить меня за шиворот, я резко уворачивалась в сторону, а он по инерции пролетал мимо. Так повторялось раз за разом: как только я чувствовала, что «смерть» близка, сворачивала в сугроб или грязь, выигрывая драгоценные секунды, пока мужик обегал препятствие.
Вскоре я выдохлась окончательно. Плелась шагом, едва передвигая ноги, даже не оборачиваясь в ожидании неминуемой расправы. Но меня никто не убивал. Я оглянулась и увидела преследователя в нескольких шагах за спиной: он тоже совершенно спёкся, лицо его было багровым и потным. Это придало мне сил, я прибавила прыти и, уже не снижая скорости, ввалилась домой — вся в грязи, чуть живая от усталости и пережитого ужаса.
Странно, но никогда ни до, ни после я не грубила взрослым. Они казались мне умными и правильными, и если ругали — я понимала, за что. А ещё я тогда спросила у мамы, что такое «газон», но так и не поняла, что это за волшебная трава, которую нельзя мять. Там ведь, под снегом, никакой травы не было!