Нашу бабушку он нисколько не боялся — она и вправду была неимоверно доброй.
Помню, пришёл он как-то в разгар нашего обеда. Точнее, обедом это назвать было трудно: мы с сестрой просто-напросто давились макаронами. Мы их терпеть не могли — длинные, скользкие и совершенно невкусные. Вовка понаблюдал за нашими мытарствами и деловито осведомился:
— Бабушка, а хотите, я научу их есть макароны?
Бабуля, конечно, хотела. Вовка взял чистую тарелку, наложил себе целую гору макарон и щедро посыпал всё это сахарным песком. Начал уплетать за обе щеки с таким видом, будто ел пирожные. Мы попробовали у него по штучке и ахнули: вкуснотища! Тут же насахарили свои порции и опустошили тарелки до крошки. Бабушка была просто счастлива.
На следующий день Вовка снова явился к обеду — как раз когда мы воротили носы от гречневой каши. Он уже по-хозяйски наложил себе гречки, сдобрил сахаром и, причмокивая, проглотил. Мы не отставали. Но когда на третий день Вовка привычно заглянул в кастрюлю и потянулся за ложкой, бабушка не выдержала:
— Ишь, дармоед! А ну, положи ложку на место! Ступай домой, пусть тебя мать кормит, а мне и своих ртов хватает.
Вовка обиделся и ушёл. Мы принялись выговаривать бабушке: мол, как же нехорошо она поступила! А бабуля в сердцах ответила: пусть, дескать, мать ваша дома сидит да кормит и вас, и всех ваших друзей, а то «хвостом крутанёт» и на работу, а ей мучайся да всех подряд обстирывай и корми.
Тогда мы с Надей демонстративно отодвинули тарелки: «Раз так, ешь свою кашу сама!» Бабушка вдруг заплакала. Мне стало её нестерпимо жалко — я села и всё съела, и Надя тоже. Даже без всякого сахара. Но настроение было безнадёжно испорчено. Я всё никак не могла решить: кто же в этой истории всё-таки виноват?