Вообще, я не понимаю: почему я должна это писать? Я вполне могла бы приврать, выставив себя послушной и умной девочкой, которую все любили и которая если и совершала проступки, то лишь по неведению. Никто бы ничего не узнал, и я унесла бы эту тайну с собой в могилу.
Но я пишу, скрепя сердце, и очень надеюсь, что Надя не заметит эту главу. А если и заметит — может быть, она всё забыла за давностью лет? И простит меня...
В тот день мы возвращались с Вовкой с прогулки. В подъезде он вдруг вспомнил новую скороговорку и тут же её протараторил. Я загорелась: мне тоже захотелось выучить её, чтобы блеснуть перед кем-нибудь своими познаниями. В стишке было два незнакомых слова: одно коротенькое, на три буквы, а другое подлиннее и такое заковыристое, что выговорить его удалось не сразу. Я повторяла скороговорку раз за разом, пока она не стала отскакивать от зубов. Вовка меня похвалил.
В это время мимо проходила соседка. Желая похвастаться, я громко, чётко и без запинки протараторила своё новое «стихотворение». Соседка уставилась на меня, как на змею гремучую, обозвала бесстыдницей и пригрозила всё рассказать матери. Я ничего не поняла и, обескураженная, пошла домой.
Вечером, когда мы с Надей сидели за кухонным столом, мама вдруг спросила, глядя прямо на меня: «Кто это из вас читал стихи в подъезде?» Почувствовав скрытую угрозу в её голосе и вспомнив странное поведение соседки, я сочла за благо промолчать о своих литературных талантах и отрицательно замотала головой. Тогда мама повернулась к Наде. Сестрёнке всегда нравилось декламировать стишки, выученные в детском саду, и она радостно закивала, надеясь на похвалу.
Но вместо похвалы мама принялась бить её по лицу, драть за волосы и даже толкать головой об стену. Я сидела, окаменев от ужаса, не смея признаться, что это моя вина. Каждый удар я чувствовала на себе, я ревела и умоляла маму остановиться. Но та лишь твердила, что раз и навсегда отучит её от «плохих слов». В довершение Надю поставили в угол и заставили просить прощения за то, чего она не совершала и за что была так страшно наказана.
Я так и не призналась в содеянном. Страшное чувство вины перед сестрой осталось со мной навсегда. Позже, перечитывая «Фантазёров» Носова, я всегда видела себя в роли Игоря, который съел варенье, а вину свалил на младшую сестрёнку. Читая эту книжку своим детям, я всегда плакала над этим, в общем-то, весёлым рассказом, а дети недоумевали — почему мама плачет?
Спустя время я спросила у Вовки: что же это были за «страшные» стихи, за которые могут чуть не убить? Он признался, что и сам не знает — услышал от какого-то пьяного дядьки. Этот случай оставил глубокую рану в моей душе. Когда мои дети приносили из садика нецензурную лексику, я никогда не ругала их, а старалась всё объяснить по-хорошему. И муж меня в этом всегда поддерживал.
Помню, как-то раз мой старший сынишка Руслан вернулся из детского сада и прямо с порога заявил отцу: «Папа, ты — м...к». Мы с мужем переглянулись и решили не подавать виду. Но Руслан подошёл поближе и громко повторил обидное слово прямо папе в ухо — видимо, решил, что тот не расслышал. Муж спокойно ответил: «Ну, хорошо, иди разувайся и мой руки». Мы втайне надеялись, что сын просто забудет это слово. Но память у Руслана была отменная.
На следующий день история повторилась. Едва отец переступил порог, Руслан снова отрапортовал: «Папа, ты м...к». Тогда муж усадил его на колени и, глядя прямо в глаза, спросил: «Руслан, а тебе понравится, если мы все будем называть тебя не Русланчиком, а дурачком или вонючкой?» Сын испуганно замотал своей белокурой головёнкой. «Тогда почему же ты меня так обижаешь? Это ведь очень плохое и обидное слово».
Наш умный сынишка всё понял. Больше он никогда не говорил нам плохих слов. Иногда он приносил из сада новые «интересные» выражения и спрашивал, что они значат. И мы, в меру возможностей, старались всё объяснить, не вдаваясь в излишние тонкости этого деликатного дела.
Удивительно: из всех стихов моего далёкого детства я не помню почти ничего. Кроме того самого рокового четверостишия, которое навсегда врубилось в мою память.