Ворота были заперты на замок. Тогда я легла на землю и заглянула под них. Там, за узкой полоской тени, проносились машины — настоящая, шумная жизнь! Я изловчилась и просунула голову под забор. Вскоре рядом пристроились и остальные ребята. Стало тесно, дети толкались, и тогда я, поддавшись азарту, полностью выползла на волю. Какое же это было счастье — просто бегать взад и вперед по обочине! Вся группа последовала моему примеру, и вскоре мы с восторженными воплями носились по шоссе.
Веселье прервали яростные крики педагогов. Мы бросились обратно под забор. Началась паника, кто-то заплакал. Воспитательница мертвой хваткой вцепилась в меня и потащила в спальню. Это было до слез несправедливо! Я отбивалась как могла: швыряла ботинки, пыталась колотить ее по голове и орала на всю улицу, надеясь привлечь внимание прохожих.
В наказание меня насильно раздели догола и уложили в постель, унеся всю одежду. Я лежала, кипя от негодования: почему наказали только меня, будто я силой тащила всех за собой? Сон не шел. Не выдержав одиночества, я завернулась в одеяло и подошла к стеклянной двери. То, что я увидела, было больнее любого наказания: в игровой комнате две девочки методично разрывали мою Наташу на части. Я стучала, дергала запертую дверь, кричала — меня никто не слышал. В тот вечер меня даже не позвали на ужин, и я до самого утра пролежала голодная, брошенная и бесконечно несчастная.
В нашей группе работали посменно две воспитательницы. Одну из них я искренне обожала: худенькая, невысокая, необыкновенно ласковая и добрая. Я вечно крутилась подле неё, стараясь во всём угодить: и посуду расставить, и постели застелить, и разбросанные игрушки прибрать.
Зато вторая — грузная и громогласная — никакой симпатии у меня не вызывала. Все её приказы я пропускала мимо ушей, нарочно делая всё наперекосяк. Каждое утро, едва открыв глаза, я первым делом проверяла, кто сегодня дежурит. Если добрая — день обещал быть светлым и весёлым. Если злая — лучше бы мне было и вовсе не просыпаться.
Помню, на каком-то празднике обе они оказались рядом. Я пристроилась неподалёку и невольно подслушала их разговор. Они спорили… обо мне.
— Да что вы! — убеждала добрая. — Валюшка — самая милая и послушная девочка из всех, кого я знаю.
— Да вы что?! — возмущалась злая. — Это же самая несносная и зловредная девчонка, каких свет не видывал!
Они продолжали спорить, а я впервые в жизни всерьёз задумалась: а какая же я на самом деле? Но ответа так и не нашла.
Как-то раз ко мне приехала бабушка. Боже, как же я ей обрадовалась!
— Бабушка! — зашлась я в плаче. — Забери меня домой, пожалуйста!
— Да почему же, внученька? — удивилась она. — Тебя здесь обижают, что ли?
Мне было всё равно, что придумать, лишь бы поскорее оказаться в родных стенах. И я выпалила:
— Да! Воспитатели!
На мою беду, в этот момент во двор вышла заведующая. Бабушка тут же поспешила к ней с жалобой: мол, ребёнок плачет, говорит, что жизни ей тут не дают. Заведующая строго уточнила, из какой я группы, и пообещала немедленно разобраться. Эх, лучше бы я промолчала! Домой меня так и не забрали, а вот неприятностей я огребла сполна.
На следующее утро я открыла глаза и увидела над собой свою «добрую» воспитательницу. Только смотрела она на меня теперь совсем не по-доброму. Рывком подняв меня с постели и пребольно ущипнув за руку, она прошипела мне прямо в ухо: «Так кто же это тебя здесь обижает, а?!» Я совершенно растерялась и, не зная, что ответить, просто ткнула пальцем в сторону подружки, с которой мы часто играли.
С того дня всё изменилось. Я больше не смела подходить к своей любимице с помощью — любая моя попытка пресекалась самым жёстким образом. Я осталась совершенно одна в этом чуждом, колючем мире, бесконечно далеко от дома.
Как же хочется мне сейчас, из своего «сегодня», протянуть руку помощи той вконец запутавшейся девчонке! Кто это сказал, что детство безмятежно? О нет, моё детство было на редкость мятежным.
Как-то во время ужина воспитательница объявила, что звонит папа, и подвела меня к телефону. Я прижала трубку к уху и услышала его родной, близкий, чуть с хрипотцой голос:
— Валя, Валюшенька, здравствуй, родная! Как ты там поживаешь?
Я хотела выкрикнуть, как мне здесь плохо, и умолять, чтобы он немедленно меня забрал. Но над душой каменным изваянием стояла воспитательница. Она настойчиво шептала, чтобы я доложила отцу: мы ужинаем.
— Папа, мы ужинаем, — послушно выговорила я.
— А, это хорошо, — отозвался мой дорогой папочка. — А чувствуешь-то себя как?
И снова надсмотрщица заставила меня повторить ту же фразу.
— Папа, мы ужинаем.
— Ну ладно, — продолжал папа, — расскажи тогда, что вы там вкусного кушаете?
Я всё ждала, когда же она хоть на секунду оставит меня наедине с отцом, но та и не думала покидать свой пост. «Скажи ему, что мы ужинаем», — талдычила она в десятый раз.
— Папочка, мы ужинаем, — как заклинание повторяла я сквозь слёзы.
— А-а, ну ладно, иди тогда, ужинай... — разочарованно протянул отец и повесил трубку.
Я замерла, надеясь услышать ещё хоть слово, но из трубки доносились лишь пустые короткие гудки. «Ну что, поговорила с папочкой?» — фальшиво-ласковым голоском пропела эта ведьма и погладила меня по голове. — «Ну, беги, кушай».
Боже, как же я ненавидела в тот миг и её саму, и этот её паршивый ужин!
После того случая с заведующей я осталась в полном одиночестве. И взрослые, и дети будто перестали меня замечать, и это было хуже всего. Я чувствовала себя изгоем и мучительно осознавала: виновата во всём сама. Видимо, права была та злая воспитательница, когда твердила, что я грубая, неблагодарная и скверная девчонка.
Я совершенно не знала, как исправить свои ошибки. Боялась каждым жестом или словом усугубить и без того шаткое положение. В итоге я просто перестала чем-либо интересоваться. Равнодушно, как автомат, выполняла любые приказания, ни с кем не заводила дружбу, никуда не лезла и чувствовала себя бесконечно несчастной. В один из таких беспросветно тоскливых дней воспитательница вдруг снисходительно заметила: мол, я молодец, «осознала своё поведение», веду себя примерно, и теперь меня можно перевести в старшую группу.
Мне было уже всё равно.