Когда я пересказала эти ужасы отцу, он чуть в волосы Наташке не вцепился — та едва успела с визгом забаррикадироваться в своей комнате. Мне же папа твёрдо пообещал: Наташка сама двоечница, а я, если приложу старание, обязательно стану круглой отличницей. Вдобавок мне посулили новенькую форму, ранец и ещё кучу чудесных вещей. Я замерла в ожидании.
Отец не обманул. Вскоре у меня появилось столько сказочных богатств, что дух захватывало! Я без конца перекладывала в новеньком портфеле тетрадки, книжки и пенал с пахнущими деревом карандашами и ластиком. Надя взирала на этот арсенал с чёрной завистью. Теперь ей было строго-настрого запрещено притрагиваться к моим вещам, хотя раньше меня заставляли отдавать ей всё по первому требованию, стоило ей капризно надуть губки.
И вот наступило Первое сентября. От волнения я почти не спала всю ночь: постоянно вскакивала, боясь проспать это великое событие. Наконец утро пришло. Мама насильно впихнула в меня завтрак, хотя кусок в горло не лез, облачила в форменное платьице с ослепительно белым фартуком и повязала на макушке огромный бант. Я казалась себе такой красавицей, что ни в сказке сказать, ни пером описать! По Надькиным глазам я видела: она думает так же. Мне стало её жаль, и я милостиво разрешила сестрёнке немного поносить мой портфель по квартире.
Вручив мне торжественный букет, мама вывела меня на улицу. Я выплыла из дома настоящей королевой. Казалось, все прохожие улыбаются только мне, а я сияла им в ответ. Мама явно гордилась мной, и я чувствовала её ответную улыбку. Рядом шагали такие же нарядные детишки, окружённые всеобщим обожанием. Словом, это был самый улыбчивый день на свете. Я любила всех, и все, как мне казалось, любили меня.
Школа находилась довольно далеко. Вскоре новенький ранец начал немилосердно впиваться в плечи, а огромный букет стал казаться неподъёмным. Но когда мама предложила помощь, я наотрез отказалась: королевы не сдают свои регалии!
Вся площадь перед школой бурлила: ученики, родители, цветы... Мы с трудом протиснулись к заветной табличке «1-а», и тут я чуть не запрыгала от восторга — там стоял Вовка! Нас начали строить парами, я мгновенно вцепилась в его руку, и так, не разнимая ладоней, мы вошли в наш первый в жизни класс и заняли одну парту.
Учительница мне тоже очень понравилась. Тоненькая, хрупкая, она чем-то напоминала ту самую добрую воспитательницу из Малаховки. Мне было в радость выполнять каждое её требование: сидеть прямо, сложив руки перед собой, правильно поднимать ладонь для ответа... Я видела, что и Вовка старается изо всех сил, явно разделяя мой энтузиазм.
Первые уроки пролетели незаметно, я даже не успела устать. На улице меня уже поджидала мама. Я взахлёб рассказывала ей, как всё прошло, немного приврала, конечно: мол, я понравилась учительнице больше всех и она только меня и хвалила. В тот день я твёрдо решила быть круглой отличницей. Теперь даже четвёрка казалась мне позорной отметкой, недостойной моего нового статуса.
В действительности всё оказалось не так лучезарно. Во-первых, вставать теперь приходилось ни свет ни заря, независимо от того, выспалась я или ещё досматривала десятый сон. Во-вторых, вместо нарядного белого фартучка по будням полагался строгий чёрный — в нём я походила уже не на принцессу, а на нахохлившуюся ворону. Довершал образ вечно развязывающийся тёмный бант. Мама затягивала его так туго, что корни волос ныли, а он всё равно то и дело сползал, и учительнице приходилось постоянно его поправлять.
Уроки тянулись целую вечность. И всю эту вечность я была обязана сидеть неподвижно, с прямой, как палка, затёкшей спиной. Даже на переменах не разрешалось носиться — полагалось чинно стоять у стены и здороваться с каждым проходящим учителем. А прописи! Выводить эти бесконечные закорючки и кружочки оказалось невероятно трудно. Пальцы не слушались, перо цеплялось за бумагу, а кружочки никак не желали вписываться в узкие клетки тетради.
Дорога домой тоже стала казаться бесконечной. Ранец немилосердно давил на плечи, а мешок со сменкой на длинной верёвке то и дело больно бил по ногам. Обычно в школу меня провожала мама, а возвращались мы вместе с Вовкой.
Как-то раз после уроков я прозрачно намекнула другу: раз уж он мужчина, то просто обязан нести мой портфель. Вовка хмыкнул и ответил, что я «больно деловая», но сама идея ему, видимо, приглянулась. Он предложил нести оба ранца по очереди. Я радостно согласилась. Взяла его портфель и, согнувшись в три погибели под двойной тяжестью, потащила их оба. А Вовка в это время весело носился кругами, размахивая нашими пустыми мешками для сменки...
Пройдя половину пути, мы поменялись ролями. Я подхватила легкие мешки со сменкой и запрыгала с ними, то на одной ножке, то на другой — после тяжелых ранцев казалось, что у меня за спиной выросли крылья! У Вовки же настроение мгновенно испортилось. Он принялся ворчать, что его «половина пути» в десять раз длиннее моей. Прохожие поглядывали на него с усмешкой, а одна тетенька и вовсе на всю улицу принялась распевать ему дифирамбы: надо же, мол, какой галантный кавалер — девичью ношу тащит!
Проплетясь еще немного, Вовка сердито сунул мне мой «сундук» и отрезал, что больше нести не намерен. Я возмутилась: «Это нечестно!» Тогда он, не долго думая, поставил мой портфель прямо в дорожную грязь. Вспыхнув от злости, я в ответ зафутболила его мешок в самую глубокую лужу. Мы обменялись «любезностями»: он обозвал меня ненормальной дурой, а я его — придурком и «калекой двадцатого века». Пыхтя от ярости, мы побрели дальше на значительном расстоянии друг от друга. Я твердо решила: больше с этим типом — ничего общего!
Однако на следующее утро, едва я вышла из подъезда, то увидела поджидавшего меня Вовку. Вся моя вчерашняя злость куда-то улетучилась сама собой. Мы снова заболтали обо всем на свете, старательно обходя тему вчерашней битвы портфелями.
Даже уроки мы обычно делали вместе, сосредоточенно высунув языки от усердия. Однажды, расправившись с арифметикой быстрее друга, я заглянула в его тетрадь и обнаружила ошибку: вместо правильной единицы в ответе красовалась четвёрка. Вовка послушно зачеркнул свой промах и исправил на единицу. Но тут же, непонятно с чего, влез в мою тетрадь и превратил мою аккуратную единичку в жирную четвёрку!
Я страшно расстроилась: «Зачем ты это сделал?!» Вовка невозмутимо парировал: раз уж мы друзья, то и ошибки у нас должны быть общими. Я с такой философией была категорически не согласна. Тщательно стёрла ластиком его художества и вернула единицу на место, но бумага поддалась, и вышло грязно и некрасиво.
В другой раз, дописывая упражнение по русскому, я нечаянно посадила в самом конце огромную кляксу. Недолго думая, я «шлёпнула» точно такую же и Вовке в тетрадь — для симметрии. Он тут же разревелся, причитая, что я загубила его законную пятёрку. Когда же я ехидно напомнила ему о «братской дружбе» и общих ошибках, Вовка в сердцах велел мне убираться домой — мол, отныне он будет делать все уроки сам.