Время летело неумолимо. Тётя Варя передавала дела новому повару, а по вечерам всё чаще грустила в своей каюте. Дикки, как могла, старалась её развеселить.
— Дикки, не переживай за меня, — ласково прижимала её к себе Кокошкина. — Просто сердце щемит: столько лет прожито на этом судне, столько всего с ним связано. Трудно уходить от нашего экипажа.
— И мне грустно, — вздыхала девочка. — Алекс совсем один останется, а мы с ним так подружились!
— Вот и постарайся провести с ним побольше времени напоследок, — советовала тётя Варя.
Наступил день прощания. Дикки очень беспокоилась о Ворошке — птицу до сих пор не привезли из клиники. Но сразу после завтрака из-за приоткрытой двери каюты, где уже стояли собранные чемоданы, раздался знакомый звук.
— Тук-тук! К вам можно? — весело спросил голос Петра Сергеевича.
— Конечно, можно! — отозвалась Дикки.
— ПРРРивет, кр-расавица! — пробасил кто-то следом.
— Ой, Ворошечка! — Дикки пулей сорвалась с дивана. — Ты вернулась! Сейчас, сейчас я тебя выпущу!
Рядом крутился Ворчун-Принц. Он то и дело подозрительно обнюхивал сумки и чемоданы — похоже, вся эта дорожная суета и запах перемен ему совсем не нравились.
— Не стоит пока её выпускать, — остановил Дикки Пётр Сергеевич, крепко держа клетку. — Через два часа нам выезжать в аэропорт! Уверен, во второй раз вы с Алексом никаким калачом не заманите её обратно.
— Ворошечка, хорошая моя, — с жалостью в голосе Дикки приняла клетку и бережно поставила её на стол. — Досталось же тебе...
— Кошмар-р! Кар-рамба! — ворчливо пожаловалась птица, взъерошив перья и поправляя клювом свои бусы.
— Да ладно тебе! — рассмеялся старпом. — Подумаешь, укололи разок да перья порассматривали. Зато теперь тебе официально можно летать в самолётах. Да и новые слова, как я погляжу, ты в клинике разучила.
— Тер-рибле! Тер-рибле! — внезапно добавила ворона, гордо выпятив грудь.
— Ну вот, я же говорю! — хохотнул Пётр Сергеевич. — Теперь она и по-английскому может.
— А что это она сказала? — полюбопытствовала Дикки.
— Твоя подружка сказала «Ужасно!», — перевёл старпом. — Хотя я лично ничего ужасного не вижу — все документы в порядке!
— Алекс, а мы ещё увидимся? — тихо спросила Дикки, глядя на друга снизу вверх.
— Конечно, увидимся! Я в этом совершенно уверен.
— А ты будешь мне писать?
— Обязательно! Как только обустроишься на новом месте, сразу пиши мне. Расскажи обо всём: как прошло путешествие, как обжились в доме... Словом, пиши обо всём, что с тобой происходит. Договорились?
— Ой... а я ведь совсем не умею писать, — вздохнула Дикки. — Только читать, и то по слогам.
— Это не беда! Сначала попросишь помощи у тёти Вари, а потом пойдёшь в школу. Там тебя научат и писать, и читать, и многому другому.
— А как я узнаю твой адрес? Куда отправлять письма?
— Я об этом уже подумал, Дикки. Постой здесь минутку, я сейчас принесу тебе кое-что важное.
Оставив её, Алекс скрылся в надстройке. Дикки облокотилась на релинги и посмотрела вниз на причал. Матросы длинными валиками подкрашивали борт «Дружного», Профессор с Аквариусом по обыкновению мерили шагами берег, жарко о чём-то споря. Девочке стало невыносимо грустно оттого, что она уезжает, а все они остаются. Неужели она больше никогда не увидит Аквариуса, боцмана, капитана? Страшное слово «ни-ко-гда» уже было ей знакомо, но только сейчас она в полной мере ощутила его холод. Вся команда за это время стала для неё одной огромной семьёй. Размышления Дикки прервало возвращение Алекса.
Дикки стояла на верхнем мостике, крепко обхватив руками холодные релинги. С высоты причал казался огромным муравейником. Внизу матросы, вооружившись валиками на длинных бамбуковых шестах, старательно обновляли краску на борту «Дружного». Чуть поодаль Профессор с Аквариусом меряли шагами берег, то и дело останавливаясь и вскидывая руки — они снова о чём-то горячо спорили.
Дикки не слышала их голосов, но была уверена: спор опять идёт о какой-нибудь чепухе. Ей стало невыносимо грустно. Она уезжает, а они — остаются. Она больше не увидит Аквариуса, боцмана, капитана... Это страшное слово «ни-ко-гда» уже встречалось ей раньше, но только сейчас она в полной мере осознала его тяжесть.
Вся команда «Дружного» за время пути стала для неё одной большой семьёй. Девочка начала понимать: в жизни так устроено — когда открывается новая дверь, старая закрывается навсегда. Её размышления прервало появление Алекса.
— Ты чего такая печальная? — спросил он, встревоженно заглядывая ей в глаза.
Дикки всхлипнула и честно рассказала ему о своих мыслях.
— Да, Дикки, это правда, — мягко ответил Алекс. — Всю жизнь мы будем что-то терять, и это было бы невыносимо, если бы с нами не случалось нечто противоположное!
Дикки стояла на верхнем мостике, опершись на релинги, и смотрела на причал. Внизу матросы длинными валиками на бамбуковых шестах подкрашивали борт «Дружного». Профессор и Аквариус медленно прохаживались вдоль судна и, по обыкновению, о чём-то горячо спорили.
Дикки не слышала их слов, но ни капли не сомневалась: спор снова идёт о какой-нибудь чепухе. Ей стало невыносимо грустно. Она уезжает, а они — остаются. Она больше никогда не увидит Аквариуса, боцмана, капитана... Это ужасное слово «ни-ко-гда» уже встречалось ей раньше, но только сейчас до девочки дошёл его истинный, ледяной смысл.
Вся команда корабля за время этого долгого путешествия стала для неё одной большой семьёй. И только сейчас Дикки начала понимать горькую правду жизни: когда в ней случается что-то новое, старое порой уходит навсегда. Её размышления прервало внезапное появление Алекса.
Это ужасное слово «ни-ко-гда» уже встречалось Дикки раньше, но только сейчас до неё дошёл его истинный, холодный смысл. Вся команда корабля за время этого долгого пути стала для неё одной огромной семьёй. И только теперь девочка начала понимать: когда в жизни происходит что-то важное, что-то другое неизбежно уходит навсегда. Её печальные размышления прервало внезапное появление Алекса.
— Ты чего такая печальная? — спросил Алекс, встревоженно заглядывая ей в глаза.
— Да вот, подумалось... — Дикки тихо вздохнула и честно поведала ему о своих горьких мыслях про «никогда».
— Да, Дикки, всё так, — мягко ответил Алекс. — Всю нашу жизнь мы будем что-то терять, и это было бы невыносимо, если бы с нами не происходило нечто прямо противоположное!
— Что именно? — девочка с надеждой посмотрела на друга.
— Всю нашу жизнь, теряя что-то старое, мы обязательно будем находить что-то новое — интересное, важное и дорогое сердцу. Одно уходит, но другое — непременно приходит ему на смену.
— Но ведь так жалко, что я сейчас уеду и больше никогда всего этого не увижу! — прошептала девочка, и в её глазах заблестели слёзы.
— А для чего, по-твоему, нам дана память? — мягко спросил Алекс. — Мы ведь можем запомнить каждое мгновение, а потом, спустя годы, закрыть глаза и снова пережить всё то чудесное, что с нами случалось.
— И я правда смогу всё-всё вспомнить? — с надеждой спросила Дикки.
— Не ручаюсь, что абсолютно всё, но самое важное останется с тобой навсегда! И в этом, я надеюсь, тебе поможет мой подарок. В сущности, ты сама его себе приготовила, а я только собрал всё вместе и добавил немного от себя.
— И я всё-всё запомню и потом смогу вспомнить? — с надеждой спросила Дикки.
— Не ручаюсь за всё, но самое важное обязательно останется в твоём сердце! — улыбнулся Алекс. — В этом, я надеюсь, тебе поможет мой подарок. В сущности, ты сама его себе приготовила, а я только собрал всё вместе и добавил немного своего.
С этими словами Алекс протянул Дикки то, что до этого скрывал за спиной. Это был увесистый, толстый альбом, аккуратно сшитый из плотных листов ватмана.
— Ой! — воскликнула девочка, бережно открыв первую страницу. — Это же мой рисунок!
— Да, маленькая моя, здесь собраны все твои работы, — улыбнулся Алекс. — Я долго хранил их, рассматривал, а потом выбрал самые лучшие. Листая этот альбом, ты сама увидишь, как день за днём училась рисовать. Но главное — ты увидишь всё, что с тобой приключилось, своими собственными глазами. И тогда обязательно всё-всё вспомнишь.
Дикки заворожённо перелистывала плотные страницы, узнавая знакомые палубы, паруса и лица.
— Лишь в самом конце я добавил несколько своих набросков, — продолжил художник. — На одном из них ты найдёшь мой адрес. На него и будешь писать мне письма, я очень на это надеюсь.
— Обязательно буду, Алекс! — горячо пообещала девочка, прижимая драгоценный альбом к груди. — Потому что ты — мой самый первый и самый-пресамый лучший друг!
— А вот и ваше такси засигналило, Дикки... — негромко сказал Алекс, кивнув в сторону причала.
К борту «Дружного» плавно подкатила ярко-жёлтая машина такси.
— Девочка моя, я уже обыскалась тебя! — раздался за спиной голос тёти Вари. — Пора, моя хорошая, пора уже идти!
— Я помогу, Варвара Ивановна, — вызвался Алекс, подхватывая чемоданы. — И ещё... примите от меня небольшой подарок. — Он протянул поварихе плоский свёрток, обёрнутый в светлую бумагу.
— Спасибо, Алекс! — растроганно прошептала Кокошкина. Она порывисто обняла художника и трижды расцеловала его в обе щеки. — За всё спасибо! И за девочку, и за то, что на многие вещи раскрыл мне глаза... Ты настоящий человек!
Они направились к трапу. Дикки, крепко прижимая к себе свой альбом, заговорщицки дёрнула Алекса за рукав:
— Алекс, — тихо спросила она, — а что там, в подарке? Я же сейчас просто умру от любопытства!
— Тебе одной скажу по секрету, — шепнул Алекс, заговорщицки подмигнув. — Это уменьшенная копия портрета тёти Вари. А самое главное — на обороте расписались абсолютно все: и наши матросы, и суровый боцман, и даже учёные Аквариус с Профессором!
— Ой, как здорово! — Дикки восторженно захлопала в ладоши. — Вот это настоящий сюрприз!
Когда они начали спускаться по трапу, всё население «Дружного» высыпало на верхнюю палубу. Моряки, повара, механики — все улыбались и махали им на прощание. Пока Алекс вместе с водителем укладывали чемоданы в багажник ярко-жёлтого такси, Пётр Сергеевич, тётя Варя и Дикки стояли на причале, не в силах оторвать глаз от родного борта. По щекам тёти Вари катились крупные слёзы, но в глазах светилось тихое счастье.
— Птицу придётся сдать в багаж, — вежливо, но твёрдо произнесла стюардесса. Красивая молодая женщина в строгой форме проверяла билеты у входа в длинный телескопический трап, ведущий к самолёту.
— Но её нельзя в багаж! — отчаянно воскликнула Дикки, крепче прижимая к себе клетку с притихшей Ворошкой. — У неё ведь настоящие документы есть! Она же не чемодан какой-то, она живая!
— По правилам авиакомпании провозить птиц в салоне запрещено, — непреклонно ответила стюардесса, не сводя взгляда с билетов.
— Послушайте, — вмешался Пётр Сергеевич, стараясь говорить спокойно. — Это совершенно особенная птица. Она необычайно умная и очень привязана к девочке.
— Я всё понимаю и очень вам сочувствую, но ничего поделать не могу, — вздохнула женщина и протянула руку, чтобы забрать клетку у Дикки. — Правила едины для всех пернатых пассажиров.
— Кр-расавица! Вороша хор-рошая! — внезапно прервала затянувшееся молчание птица. Опешившая стюардесса от неожиданности едва не выронила клетку из рук.
— Ой! Она что... она правда умеет разговаривать?! — ахнула женщина, во все глаза глядя на пернатую пассажирку.
— Конечно! Она даже иностранные слова знает! — с гордостью за подругу ответила Дикки, вытирая слезинку.
Стюардесса невольно прижала клетку поближе к себе, рассматривая диковинную птицу, и именно этим моментом воспользовалась Ворошка. Она молниеносно высунула клюв сквозь прутья и ловко отцепила блестящий золотистый значок с крылышками, украшавший форменный пиджак. Секунда — и значок уже оказался внутри клетки! Ворошка победно прижала добычу лапкой, взъерошила перья и приготовилась защищать своё новое богатство до последнего.
— Ой! Это же... это мой нагрудный знак! — возмутилась стюардесса. Она попыталась просунуть палец между прутьев, чтобы зацепить значок, но Ворошка предупреждающе щелкнула клювом.
— Кар-раул! Кошмар-р! Кар-рамба! — во всё горло закаркала Ворошка. Пассажиры в очереди, наблюдавшие за этой сценой, дружно и громко рассмеялись.
— Ладно, отставить споры. Пусть летит в салоне, беру ответственность на себя! — раздался уверенный голос. К ним подошёл высокий статный мужчина в безупречной форме с яркими золотыми нашивками на рукавах.
— Кр-расавец! Пр-рынц! — тут же рассыпалась в похвалах Ворошка, кокетливо склонив голову. Дикки показалось, что птица уже прицеливается к блестящему значку на груди офицера.
— Разрешите представиться: командир этого лайнера. Рад приветствовать вас на борту! Уверен, полёт пройдёт успешно.
— Конечно, так и будет! — восторженно воскликнула Дикки, крепко прижимая к себе клетку с притихшей «королевой».