Где-то я прочитала, что Жизнь — это длинная цепочка Потерь. Теперь я вижу, что так оно, похоже, и есть: мы постоянно теряем что-то дорогое и близкое, и нет этому конца.
Сестра родилась на два года позже меня. Помню, как только её принесли, меня первым делом выставили из родной кроватки с деревянной решёткой. Уложили на огромную бабушкину постель, заявив, что я уже большая и в старую колыбель не помещаюсь. Но это была неправда! Кроватка была моим миром. Иногда я, конечно, сердилась, когда меня запирали там за непослушание, и в сердцах выбрасывала на пол надувного жирафа, глупого пупса и пластмассового бегемотика. А потом, оставшись в одиночестве, горько плакала, потому что не могла до них дотянуться.
Но когда я была в духе, мне нравилось рассматривать мир через прутья решётки. А ещё — самозабвенно грызть и сосать эти самые перекладины или просовывать сквозь них руки и ноги, выписывая в воздухе немыслимые кренделя.
И вот этот «дом» у меня отняли. Вместо него — тяжёлая, железная, скрипучая и гремучая бабушкина кровать. Там, кроме скучной серой стены, и смотреть-то было не на что. Бабушка по ночам оглушительно храпела, и мне становилось страшно и неуютно. А лежать с краю было ещё хуже: я всерьёз боялась свалиться с такой высоты. К тому же порой всё одеяло целиком оказывалось под бабушкой. Не в силах вытащить его из-под её могучего бока, я дрожала от холода и тихо плакала.
Следом у меня отобрали мою замечательную высокую голубую коляску. Теперь я была вынуждена топать рядом с мамой на своих двоих, пока сестра «на халяву» разъезжала на моём законном транспорте. Неудивительно, что на прогулках я быстро уставала и начинала капризничать. Мама иногда подсаживала меня к сестрёнке, но там было так тесно и неудобно, что я бы с радостью поменялась с ней местами.
Ещё я никак не могла простить, что у меня отняли Луну. По вечерам, когда коляска ещё была моей законной собственностью, мама иногда вывозила меня на прогулку в полной темноте. Я отчётливо запомнила, как это огромное жёлтое светило плавно плыло вслед за мной — было так хорошо и загадочно! Совсем не страшно, хотя я понятия не имела, что это за золотой шар в небе и как он называется. Я горько оплакивала эту потерю, но даже не могла толком объяснить маме, по чему именно тоскую.
Конечно, я ревновала сестру к маме. На меня почти перестали обращать внимание, все носились только с этой плаксой. Ей позволялось всё: орать днями и ночами, валяться в кровати и решительно ничего не делать. Все только сюсюкали с ней, как с писаной торбой. Мне ужасно не нравилось, когда мама кормила её молоком. Должно быть, это было невероятно вкусно, потому что горластая захватчица тут же переставала вопить и принималась вовсю причмокивать. Однажды я, переборов смущение, подошла к маме и заявила, что тоже хочу «того самого» молока. Мама рассмеялась, напомнила, что я уже большая, но всё-таки разрешила попробовать. Я приложилась, но тут же выплюнула — затея оказалась совершенно невкусной.
Даже отец, который раньше каждый день катал меня на своей ноге, как на лошадке, перестал со мной играть. Он объявил, что я внезапно стала слишком большой и тяжёлой. Теперь он только агукал с моей сестрой, которая из всех талантов владела лишь умением пускать пузыри.
Короче говоря, во всех своих бедах я винила только сестру. Как-то раз, предчувствуя недоброе, я спросила, какая у этой девочки фамилия. Мне ответили: «Рятова». Это был конец — теперь у меня и фамилию отняли! Я снова горько заплакала.
— А какая же теперь у меня? — всхлипывая, поинтересовалась я.
Мама принялась успокаивать меня, объясняя, что я тоже Рятова, но я не поверила. Слишком уж подозрительно всё это выглядело.
— А её тоже Валей зовут? — продолжала я допрос.
Как же я обрадовалась, услышав, что горластую захватчицу зовут Наденькой! Слава богу, хоть имя мне оставили. Впрочем, думаю, ревела бы я куда громче и горше, если бы знала тогда, что через несколько десятилетий фамилия Рятовых окончательно исчезнет. Так уж вышло, что у всех родственников рождались только девочки, которые при замужестве становились обладательницами фамилий своих мужей. Так что в настоящее время я больше не Рятова, и нечего было тогда так убиваться.