Ночью Дикки приснилось, будто она легко, словно заправский канатоходец, вышагивает по узкой планке фальшборта. От Алекса она уже знала: сплошное ограждение палубы зовётся фальшбортом, а его верхняя планка — планширем. Чтобы удержать равновесие, девочка раскинула руки, и вдруг они превратились в огромные белые крылья! Она оттолкнулась и полетела над морем, кожей чувствуя солёные брызги волн. Это было упоительное ощущение счастья и свободы.
Внезапно на резком вираже она задела крылом гребень волны. Вода, густая и липкая, словно смола, принялась затягивать Дикки в пучину. Голос не слушался, ноги онемели. В отчаянии она начала барахтаться и вдруг ухватилась за что-то мягкое. Ворчун! Это был он — большой, лохматый... Он прыгнул за борт, чтобы спасти её! А следом Дикки увидела испуганные лица тёти Вари, Алекса, матросов и суровый взгляд капитана.
— Достать обоих и списать на берег! — гремел его голос, отдаваясь гулким эхом. — Больше никаких девочек на борту! Списать!
Дикки проснулась, чувствуя, как бешено колотится сердце. Слава богу, это всего лишь сон! Всё неправда, всё понарошку... Но страх не отпускал: что, если бы вчера её действительно увидел капитан? Он бы никогда не простил. Списал бы на берег — и тогда точно детский дом. Дикки долго ворочалась. В иллюминатор проникал серый предрассветный свет. Ей нестерпимо захотелось уткнуться в тёплую грудь тёти Вари, чтобы та гладила её по головке, как когда-то мама и бабушка...
Быстро одевшись, Дикки выскользнула из каюты. Она добежала до двери Кокошкиной и постучала, но ответа не последовало. Ручка не поддавалась — заперто. «Неужели спит и не слышит? Так не бывает!» — подумала девочка и постучала громче. С верхней палубы спустился матрос, делавший утренний обход.
— Дикки, ты чего буянишь спозаранку? — удивился он. — Возвращайся в каюту, рано ещё.
— Тётя Варя не открывает! — в отчаянии воскликнула Дикки. — Вчера ей было плохо, вдруг она не может встать? Давайте дверь ломать!
— Фу ты, ну ты! Ну и придумщица! — усмехнулся матрос. — С чего ей плохо-то будет? Видел я уже мадам Кокошкину, на камбузе она. Кашу для команды варит, как и положено коку.
— Так рано? — поразилась Дикки и, не дожидаясь ответа, помчалась на камбуз. Распахнув дверь, она увидела тётю Варю: та, напевая что-то под нос, преспокойно наливала в котёл воду.
— Тетя Варечка! Вы тут! — просияла Дикки.
— Ойк! — испуганно обернулась повариха. — А где же мне еще быть? Я-то здесь, а вот ты чего в такую рань вскочила? Время-то — начало шестого! Что-то случилось, солнышко?
— Да это я... Нет, ничего, всё нормально. Я просто так. Соскучилась.
— Ох ты ж, дитятко моё, — Кокошкина вытерла руки о полотенце, подошла к Дикки и молча прижала её голову к себе. — Ну, рассказывай, что приключилось?
Дикки изо всех сил сдерживала слёзы, которые так и норовили брызнуть из глаз.
— Тёть Варь, а скажите... врать — это ведь нехорошо?
— Конечно, нехорошо. Врать нельзя, это дурно. Говори всю правду, я тебя слушаю. Что стряслось, девочка моя? — посерьезнела Кокошкина.
— Нет, ну вот вчера же... Вы ведь соврали капитану, что вам от жары плохо стало и что селёдкой отравились. У вас же не было никакой селёдки!
— Почему же соврала? — улыбнулась Кокошкина. — Вовсе не соврала. Живот у меня и сейчас ещё ноет, да и голова кругом идет, — она даже покрутила головой для наглядности. — Так что не врала я вовсе. Честно!
— Ну вот, а сейчас что делаете? Опять врете? — засмеялась Дикки.
— Ну, это я так... самую малость, — согласилась повариха и тихо прыснула. — Такая вот я, значит, врушка!
— И Алекс ничего не сказал капитану, и матросы не нажаловались. Ведь если бы рассказали, меня бы уже точно списали на берег!
— Вот поэтому все и промолчали, — задумчиво произнесла Кокошкина. — Понимаешь, Дикки, ты ведь ребёнок, а детям присущи шалости. Капитан был прав — судну не место для детей. Но сейчас ты для всех нас уже не просто ребёнок. Ты — член команды. Давай забудем об этом случае, как будто его и не было, хорошо?
— Хорошо, тёть Варь, я всё поняла! Я теперь, наверное, совсем взрослая стала! — Дикки выпрямилась и даже встала на цыпочки.
— Ой, ну точно, в старушку превратилась! — рассмеялась Кокошкина. — Не торопись взрослеть, Дикки. Детство должно быть нормальным. В каждом взрослом остаётся его частица, она не даёт нам быстро стареть и позволяет видеть в жизни только хорошее. Я вот сегодня встала и сразу о тебе подумала. Сама хотела к тебе в каюту заглянуть.
— Тёть Варь, а можно я буду жить в вашей каюте? А то мне иногда страшные сны снятся... Можно, а?
— Ах ты, хитруля! Ну, не знаю, Дикки... У меня ведь есть страшная тайна, которая любого напугает.
— Какая? — округлив глаза, выдохнула девочка.
— Я храплю во сне, — призналась Кокошкина.
— Ой, тёть Варь! Ну и что! У меня бабушка тоже иногда похрапывала, мне это совсем не мешало. Храпите на здоровье! Я, может, тоже храплю... Честно!
— Ну, вот и ты теперь врушка! — рассмеялась Кокошкина. — Ладно, перебирайся ко мне. Вдвоём оно и спокойнее, и веселее. Глядишь, и сны дурные сниться перестанут.
— А мне сегодня снилось, что я летаю! — вспомнила девочка. — Так здорово было! Крылья такие большие, красивые, белые...
— Это ты растёшь, Дикки. Детям часто снится, будто они летают. Ну-ка, прислонись к косяку, сейчас твой рост замерим!
Дикки встала у дверной притолоки и незаметно попыталась приподняться на цыпочки.
— Не жульничать! — строго сказала тётя Варя, и обе они весело рассмеялись. Кокошкина сделала карандашом отметку. Черточка оказалась почти на сантиметр выше прежней.
— Точно, выросла! Ну, ступай, досыпай, а то зеваешь без конца. А мне пора за готовку приниматься — сегодня на завтрак будет особенная каша.
— У вас всё особенное, тётя Варя! — искренне сказала Дикки.
Девочка направилась к выходу, не заметив, как повариха тихо перекрестила её в спину.
— Иди с Богом, девочка моя, — прошептала Кокошкина, глядя ей вслед.