Во-первых, весь детский сад был окружён высоченным забором, так что отсюда и убежать-то было невозможно. Во-вторых, я никого здесь не знала. Ну, а в-третьих, четвёртых и пятых — всегда можно было придумать ещё сотню причин, почему мне здесь не место... Наконец папа поцеловал меня на прощание, велел быть умницей и во всём слушаться взрослых. Я подавленно молчала. Он уехал.
Воспитательница взяла меня за руку и повела в столовую. Она мне тоже пришлась не по душе. Дети, видимо, уже закончили трапезу, и столы были завалены грязными тарелками. Лишь один несчастный малыш сидел за неубранным столом, а нянечка методично впихивала ему в рот кашу. Мальчишка давился, жижа стекала у него по подбородку, а нянечка аккуратно соскребала её ложкой и снова заталкивала обратно.
Меня усадили за свободный стол и принесли остывший обед. Есть не хотелось совершенно, но я побоялась, что со мной проделают ту же экзекуцию, и, не чувствуя вкуса, послушно проглотила всю эту дребедень. Воспитательница похвалила меня и повела знакомить с группой.
Все дети уже лежали в кроватках. Воспитательница подвела меня к свободной. Место мне сразу не понравилось: кровать стояла в среднем ряду, и куда бы я ни повернулась, всюду натыкалась на чьи-то любопытные глаза. Мою любимую Наташу воспитательница бесцеремонно отобрала, заявив, что здесь «все игрушки общие», и водрузила её на полку к другим облезлым куклам.
С этого момента «общим» стало решительно всё. Даже лежать в постели полагалось по уставу: строго на правом боку, сложив обе ладошки под щекой. Было жутко неудобно, руки то и дело затекали, но я боялась ослушаться и часами замирала в этой напряжённой позе. Индивидуальными остались разве что горшки — их пронумеровали. Но так как читать я ещё не умела, распознавать свой среди десятка чужих научилась далеко не сразу.
Вся моя жизнь круто переменилась. Привыкшая к воле, я никак не могла втиснуться в жёсткие рамки казённого порядка и горько от этого страдала. Лишь во время прогулок удавалось немного отвлечься: если воспитатели теряли меня из виду, я тут же отправлялась на разведку территорий.
Как-то раз возле здания я обнаружила дохлую крысу. Ужасно обрадовавшись находке, я схватила её за хвост и триумфально потащила в группу, гордо размахивая своим трофеем в воздухе. Стоило мне показаться на пороге, как поднялся невообразимый визг! Воспитательница заставила немедленно бросить эту «гадость» и потащила меня в туалет — драить руки с мылом.
Я видела потом, как сторож закапывал бедную крысу в землю, и мне было её до глубины души жалко. Несколько раз я тайком пыталась откопать несчастное животное, но меня неизменно замечали, отгоняли и ругали.
В нашей группе был один мальчик, очень толстенький, похожий на нашего дядю Женю в уменьшенном варианте. Он мне совсем не нравился, но иногда я снисходила до игр с ним: он бегал за мной хвостиком, и я была твёрдо уверена, что он в меня просто влюбился. За завтраком мой вздыхатель сначала съедал свой кусок сыра, а затем и мой, за что я была ему бесконечно благодарна. Возможно, он просто любил поесть, но я не верила, что хоть один здравомыслящий ребёнок станет по доброй воле жевать этот едко пахнущий кусок резины, от которого меня буквально мутило.
Как-то на прогулке я предложила ему сразиться в «мушкетёров». Бедняга и понятия не имел, что это за игра такая. Тогда я отыскала две здоровенные палки, одну всучила ему, а другой принялась делать лихие выпады, стараясь его раззадорить. Но мой соперник лишь вяло помахивал своей «шпагой», как воздушным шариком, неуклюже пытаясь мне подражать. Воспитательница, завидев наше побоище, снова наказала меня, отправив одну в группу. А этот толстяк даже слова не вымолвил в мою защиту!
Да, это был совсем не Вовка... Помню, от нас только щепки летели, когда мы с ним скрещивали мечи! Вовка всегда побеждал, и мне приходилось отчаянно сопротивляться, чтобы не получить очередной чувствительный удар. А здесь и сразиться-то было не с кем.
Как-то раз этому мальчику удалось поймать за крылышки пчелу, бившуюся об окно нашей спальни. Он примчался ко мне похвастаться трофеем. Пчела была такая нарядная и мохнатая, что я рассудила: раз уж такой трус её держит, значит, она совсем не кусается, а воспитатели зря нас пугали. Скорчив самую милую физиономию, я попросила подарить её мне. Тот с готовностью протянул добычу. В душе обозвав его простофилей, так легко расстающимся с богатством, я быстро схватила пчелу, пока он не передумал.
В то же мгновение пчела вонзила в меня жало. Как же я заорала! Палец мгновенно распух и нестерпимо заныл. Я кричала на весь сад, что мальчишка сделал это нарочно, хотя в глубине души понимала — это неправда. Он клялся, что не хотел зла, и выглядел по-настоящему расстроенным, но примирение было невозможно.
С тех пор я с ним больше не водилась. Единственное, о чём я всерьёз жалела, — так это о том, что теперь мне приходилось в одиночку сражаться с утренним сыром. Этот «деликатес» нас заставляли съедать под чистую. Я либо незаметно смахивала его под стол, либо подолгу держала за щекой, выжидая удобного момента, чтобы выплюнуть его в укромном месте.